Провожали меня с грустью. Все выражали желание, чтобы я опять вернулась в Новоселку. Между прочим, дедушке не заикнулись о том, что Леня меня провожает. Боялись, что он найдет это неприличным. Рано утром отвез меня дядя Ахиллес на станцию, там меня ждал Леня. Мы с ним сели в поезд, нагруженные не только обычным багажом, но и продуктами, которыми нас щедро снабдили, боясь, что мы проголодаемся. Мы весело болтали, вспоминая приятные каникулы. Я уже больше не думала о моих благополучно сросшихся ребрах.

На вопрос Лени, что я намерена делать зимой, я ответила сразу, что уеду в мой любимый Питер. Думаю там учиться, но еще не знаю, по какой отрасли пойду. При этом известии Леня сильно нахмурился. «Я был уверен, что вы будете в Одессе и мы часто будем встречаться», – с грустью сказал он. Я его успокоила тем, что мы будем часто переписываться.

Когда мы проезжали через Елизаветград, где была большая остановка, я вышла на платформу и вдруг, к моему ужасу, очутилась лицом к лицу с отцом. Он, как всегда, был мрачный и угрюмый. Столкнувшись со мной, он коротко сказал: «Ты что? Едешь к нам домой? А я на пару дней остаюсь здесь, надо повидать Высоцких. Ну, скоро увидимся». У меня сразу отлегло на душе, стало веселее и спокойнее. Я побежала в свое купе и рассказала Лене о встрече. «Неужели это ваш папа? Вы даже не поцеловались, ведь давно не виделись?» – сказал он с изумлением. Он наблюдал за нами из окна вагона. Я засмеялась и объяснила ему, что отец не очень нежный. Народу в купе было немного. Мы спокойно могли расположиться закусывать, а на остановках Леня спускался за квасом.

В Одессе на вокзале меня встретила Клеопатра Михайловна. Я познакомила ее с Леней и представила его как родственника Добровольских. Она очень любезно пригласила его заходить, и мы сразу же условились, что он придет через три дня, когда вернется отец. Я решила от нее ничего не скрывать и рассказала все по порядку, думая ее обрадовать. Но вышло наоборот. «Вот тебе и на. Нашла жениха, да он еще воинскую повинность будет отбывать. Да где же он учился? Не военный же он?» Посыпались тревожные вопросы. На многие я и ответить не могла. Эта неожиданная реакция Клеопатры Михайловны подействовала на меня как холодный душ и заставила призадуматься.

В этот первый вечер моего приезда в Одессу я долго не могла уснуть. Ворочалась, напряженно думала о всем происшедшем и наконец почувствовала свое легкомыслие. Мне стало ясно, что Клеопатра Михайловна права. Мне еще надо было учиться, многое в жизни повидать, прежде чем забраться в глухую провинцию, навсегда связав свою судьбу. Я твердо решила поговорить с Леней и отсоветовать ему делать предложение отцу. Этим намерением я поделилась с Клеопатрой Михайловной. Она вполне одобрила и прибавила: «Успеешь убедиться в его привязанности, да и тебе самой необходимо себя хорошо проверить. В твои годы легко ошибиться».

Отец явился в прекрасном настроении. Первым делом спросил, научилась ли я курить. На мой откровенный ответ, что я действительно люблю выкурить папироску, он расхохотался и сказал: «Я так и знал», – с этим он протянул мне свой портсигар, усеянный золотыми монограммами. Я взяла папироску и непринужденно закурила. Он все таки добавил: «Смотри, поменьше занимайся этим делом, вредная штука». Клеопатра Михайловна, которая давно курила, смеялась. Она была очень удивлена реакцией отца, вместо гнева был смех.

Леня явился с огромным букетом цветов, произвел на всех прекрасное впечатление и остался ужинать. Когда мы оказались наедине, я ему сказала, что моя мачеха считает, что мне еще слишком рано решать свою судьбу, а отец и подавно воспротивится, так что лучше отложить до будущего года. Леня был явно очень разочарован, но покорно согласился. Однако спросил: «Но разве вы будете меня ждать? Скоро забудете в вихре столичной жизни». Мне стало жаль его, я начала искренне его уверять, что ни в коем случае не забуду, что буду часто писать. После этого я его встретила раза два у Вити, затем мы расстались.

Маню взяли с собой на свадьбу; Юлия Михайловна заказала ей прелестный наряд. Не знаю, сколько танцевали на этой свадьбе, но все вернулись только через неделю и, захлебываясь, рассказывали, что прием у Добровольских был такой, что полгорода присутствовало. Все тонуло в роскоши, много было военных, особенно моряков, украшавших праздник своими нарядными мундирами. Бабушка просидела у меня полдня, рассказывая подробности, описывая туалеты и всякие происшествия.

Радость часто сменяется горестью, такова жизнь. Только начали утасовываться приятные воспоминания нарядной свадьбы, как произошло событие, потрясшее всю округу.

Незадолго до свадьбы появился на нашем горизонте красивый молодой аргентинец. Он зачастил в Латовку. Остановился он в Кривом Роге, где у него, по его словам, были дела на шахтах. Он явно ухаживал за Маней, и, видимо, ей нравился. Я еще была прикована к постели, как вдруг пронеслась весть, что Маня исчезла, как и ее ухажер. Самое странное было то, что она ни одной своей вещи не увезла.

Поднялась большая тревога. Василий Васильевич и Юлия Михайловна поехали в Кривой Рог к брату Ядвиги, Роберту, который там работал инженером. На него сослался аргентинец, когда появился в Латовке. Роберт объяснил, что он действительно представился как представитель инженеров Аргентины, посланный от большой компании, чтобы ознакомиться с русскими шахтами. Все осматривал и расспрашивал; никто его не знал, но к нему было полное доверие, как и всегда в те времена. Никто не подозревал ничего скверного, а скверное случилось, и безвозвратно. Ясно, что он Маню увез, но как и при каких обстоятельствах, никто никогда не узнал. Предполагали худшее, вряд ли она уехала, не захватив ни одной своей вещи и не попрощавшись ни с кем. Позднее пронеслись слухи, что целая компания аргентинцев увезла из Одессы несколько молодых девушек; об этом писали в газетах. Бедный молодой телеграфист искренне горевал, но помочь его горю никто не мог.

Между тем я начала совсем поправляться. Ребра мои срослись, надо было думать о моем возвращении в Одессу к родителям. Уже стояла золотистая осень, вода в речке сильно похолодела, мы все же купались, но долго не могли оставаться в воде.

Мне рассказали, что в тот день, когда я свалилась, обезумевшего коня нашли в речке, и с большим трудом удалось его унять. Опытный конюх взялся его выездить, но мне было строго запрещено садиться на лошадь раньше будущего года.

Тем временем Леня сделал мне предложение, но мы могли жениться не раньше будущего года. Ему надо было отбывать воинскую повинность в Екатеринославе. Когда я рассказала об этом дяде Ахиллесу, он страшно обрадовался: «Как хорошо. Поселишься тут, у нас, Буличи живут недалеко, будем часто видеться». Весь наш роман он находил вполне нормальным и естественным. Мне Леня очень нравился, но во многом я не отдавала себе отчета. Когда я назначила день отъезда, Леня высказал желание проводить меня до Одессы, познакомиться там с моим отцом и оформить свое предложение. Все это показалось мне очень забавным, и я не протестовала. Дядя мне намекнул, что следовало бы предупредить отца. Но на это я не решилась.

У Лени было много родственников в Одессе, Добровольских. Он заодно хотел их всех повидать, особенно Витю, у которого он думал остановиться. Витя недавно женился, мы никто его жены не знали, так как она в Латовку не приезжала. Я немало слышала об этом браке, которого никто не одобрял. Она была намного старше его и принадлежала к более чем скромной среде. Как и всегда, такие неравные браки вызывают возмущение со стороны привилегированных. Но Леня очень дружил с ним и не осуждал его нисколько.

В то время шли приготовления к свадьбе двух дочерей Андрея Васильевича. Они были близнецы и выходили замуж в тот же день и в тот же час за двоих родных братьев. Свадьба должна была состояться в Николаеве, где у Андрея Васильевича был свой особняк. Сестры, несмотря на то что были близнецы, совершенно не походили друг на друга.

Вся окрестность готовилась к этой незаурядной свадьбе. Бабушка, никогда не покидавшая своего дома, ездила заказывать себе соответствующий наряд и меня возила с собой, так как у меня ничего подходящего не оказалось. Хотя я с бабушкой во вкусе одежды совсем не сходилась, все же я согласилась купить то, что ей нравилось. Наряды в те годы меня мало интересовали.

На эту свадьбу мне не суждено было попасть. Вздумалось мне во что бы то ни стало коня выезжать. Я уговорила дядю Ахиллеса, и он скрепя сердце позволил. Это было уже в конце лета, молотилка стояла во дворе, где помещались конюшни. Я обдумывала, куда мне направиться. Прямая дорога шла через деревню; это было не очень удобно, так как там всегда было большое количество собак, которые могли напасть на коня, а он с непривычки понес бы. Другой выход был тоже не блестящий, так как надо было одолеть гору, прежде чем попасть в степь, на дорогу.

Пришлось все же выбрать этот путь. Лошадь, никогда не бывшая под седлом, отчаянно брыкалась, становилась на дыбы, и мой хлыст ничуть не помогал. С большим трудом мне удалось взобраться наверх. Там стояла ветряная мельница на полном ходу. Когда мой конь увидел крутящиеся крылья, он сначала фыркнул, встал на дыбы, затем как то круто повернул и помчался вниз с бешеной скоростью. Он меня нес прямо по направлению к молотилке. Молниеносная мысль пронеслась в голове: «Лучше упасть». Зная с детства лошадей, я понимала, что мне несдобровать, так как он совершенно взбесился. Я освободила ноги из стремян, бросила поводья и очутилась на земле. Потеряв сознание, я не знаю, кто и как меня притащил домой. Очнулась я на моей постели, вокруг меня толпились все. Бабуня мыла мое лицо теплой водой, ахала и ужасалась по польски моим злоключениям. Ядвига мне сказала, что сейчас приедет доктор. Я чувствовала острую боль в левом боку, и меня всю трясло. Доктор действительно приехал. Он серьезно меня осмотрел, нашел, что с левой стороны у меня поломаны два ребра. Тут же перевязал меня крепкими бинтами и сказал, что мне придется лежать минимум три недели. Надавал лекарств и обещал приехать через два дня. На прощание он сказал: «Вот и заплатила за свою лихость, но ничего, в твои годы не страшно». За мной ухаживали как за серьезно больной, дядя ни слова упрека не произнес. Ядвига мне сказала, что он очень боялся признаться дедушке в случившемся, но невольно пришлось, так как старики увидели доктора, которого все в округе знали.

Вечером ко мне явился дедушка. Он сначала молча покачал головой, а потом произнес по польски: «Пся крэв, польска крэв». Это, пожалуй, скорее было похоже на похвалу, чем на упрек. Бабушка огорчилась, что мне не попасть на свадьбу, и мое полное равнодушие к этому ее удивляло. Лицо мое было очень исковеркано, так как я упала ничком на камешки, словом, даже если бы у меня не были поломаны ребра, я все равно на свадьбу не могла бы ехать. Со мной оставалась добрая бабуня, прислуга, девочки с их бонной, также Леня Булич, внук бабушкиной кузины. Он обещал меня навещать каждый день. Мы с ним еще раньше подружились, так как он тоже был большой любитель верховой езды, и, когда я на Ворончике совершала монотонные прогулки, он меня всегда сопровождал.

Леня был полный, широкоплечий юноша. Он выглядел старше своих двадцати лет, у него, как и у меня, очень вились волосы. Глаза его были очень выразительные, зеленоватого, бутылочного цвета. Он исполнил свое обещание и приходил каждый день, читал мне вслух, большей частью наших классиков. Мы прочли весь роман Гончарова «Обрыв» и много рассказов Лескова, из которых я больше всего оценила «На краю света».

Очень скоро по прибытии в Латовку у нее завелся флирт с телеграфистом, служившим на станции. Это был очень приятный юноша, хорошо воспитанный, но ввиду его слишком скромного положения все в Латовке отговаривали Маню принимать всерьез его ухаживания. Мы с Маней быстро подружились. Часто назначали друг другу свидания на реке и много вместе купались. Она часто прибегала к нам, и бабушка ее очень полюбила.

Дедушка вообще был очень строг. Он не очень охотно отпускал меня к Добровольским (фамилия братьев бабушки и ее урожденная). Он часто применял французскую поговорку: «Le cousinage est un dangereux voisinage»22. Но дядя Ахиллес и его жена мне всячески покровительствовали. Часто, вечером, мы спускались по реке к Андрею Васильевичу, где веселье иногда продолжалось целую ночь. Танцы, прогулки в большом парке и обильный ужин; как обычно, старики играли в карты до рассвета. Но из за меня надо было непременно вернуться до шести часов утра, так как дедушка каждое утро, регулярно, приходил к шести часам купаться в речке, и не дай бог на него напасть.

Иногда молодежь, с Маней во главе, делала нашествие на нас; тогда являлась бабушка со своей неизменной коробкой гильз. Мы все располагались в нашей небольшой столовой. С разрешения и даже одобрения бабушки мы все закуривали, но перед дверью ставили часового. Надо было сторожить, на случай если появится дед на горизонте. Почему то эту должность исполнял всегда Коля, мой младший однолетний дядя. Он превратился из тщедушного, хрупкого мальчика в славного юношу, был небольшого роста и весьма застенчив.

Бабушка его обожала, как самый младший, он чаще был с ней, хотя зимой тоже жил в Одессе и учился в университете. Жил он там с братом Владиславом, уже женатым, несмотря на молодые годы. Владислав был католик, но влюбился в дочь православного священника и, чтобы жениться, должен был принять православие. Дедушка поворчал, но потом махнул рукой, согласился, но поставил условие, чтобы он продолжал учиться в университете после воинской повинности.

Иногда дед являлся на наши собрания. Тогда Коля нас предупреждал и мы срочно тушили наши папиросы, но, несмотря на открытые окна, дым в комнате стоял столбом. Дед, ничего не подозревая, всегда ужасался, что бабушка так надымила. Он очень любил, чтобы молодежь что нибудь спела. Если был Витя, старший сын Виктора Васильевича, он исполнял несколько цыганских романсов под гитару. У него был приятный низкий голос, что то задушевное было в его скромном исполнении, все слушали с удовольствием.

Одного, очень важного для меня, мне не хватало, это верховой езды. Конечно, дядя Ахиллес мне сразу предложил коня, Ворончика, но это была старая кляча, возившая бочку с водой. После моей Заиры и других замечательных верховых коней отца мне было невозможно примириться с такой ездой. Дядя Ахиллес заметил это, ничего не сказал, но, вернувшись как то из Кривого Рога, где была ярмарка, он меня позвал и сказал: «Иди скорей. Я тебе что то привез». Он подвел меня к конюшне, там стоял конюх и держал лошадь на поводу. Это был красивый английского стиля конь, гнедой, со светлой подпалиной на груди. Я так и замерла. Этого коня он приобрел для меня; это было так неожиданно, так тронуло меня. Особенно потому, что я отлично сознавала, как скромно они жили в Новоселке, невозможно было сравнить с жизнью отца и его семьи.

«Когда конюх выездит коня, ты сможешь на нем гарцевать», – сказал дядя улыбаясь. Но он не ожидал моей реакции. «Как? Какой то конюх будет мне коня выезжать. Еще этого не хватало. Я сама его отлично выезжу, не привыкать мне», – кипятилась я. Дядя отчаянно спорил, говорил, что я привыкла к маленьким казацким лошадям, а это был крупный английский конь, еще никогда под седлом не бывший. Наконец решили это дело пока отложить, пусть, мол, конь привыкнет к новому месту.

Был светлый летний день, когда я прибыла на станцию Латовка, где меня встретил дядя Ахиллес21. «Ну уж никак не представлял себе, что ты такая большая. У меня оставалась в памяти маленькая девчушка», – сказал он при нашей встрече и расцеловал меня так сердечно и дружески, что я сразу почувствовала прилив полного доверия и теплоты душевной.

Дядя был среднего роста, мне он показался красивым с его светло каштановыми волосами и темно синими глазами. Лицо его было очень загорелое, сказывались полевые работы, на которых он, как и мой отец, всегда присутствовал. Их имение было очень скромное, совсем не похожее ни на Галиевку, ни на Раздол. Жена дяди, Ядвига, встретила меня радушно. С ними жила ее мама, полячка, еле говорящая по русски, милая, добрая, она сразу меня покорила. Две хорошенькие белокурые девочки рассматривали меня с большим любопытством; они очень обрадовались подаркам. Ядвига повела меня в небольшую уютную комнату и сказала: «Умойся, переоденься, тогда пойдем к бабушке, вон их дом», – указала она мне в окно.

Приблизительно в ста метрах от нас был на возвышении виден старенький дом с большой террасой. У меня сильно билось сердце, когда я подходила к этому дому. Дедушка и бабушка оба меня обняли и сразу же заявили, что до осени меня не отпустят. Я вспомнила их сразу; старик не изменился, такой же сухощавый, седой и полный той жизненной силы, которая чувствуется у некоторых с первого же контакта. Бабушка очень располнела и совершенно оглохла, хотя была намного моложе его. У нее был аппарат, с помощью которого она могла разговаривать. Несмотря на свою глухоту, она была все такая же веселая, любила молодежь и каждый день приходила к нам после обеда. Приносила с собой коробку гильз, табак и машинку, с помощью которой она набивала гильзы, и курила без конца. Вспомнила я, что перед моим отъездом к ним отец мне сказал: «Смотри, не научись там курить, твоя бабка, да и все там курят».

Жизнь у них была сплошным удовольствием. На другом берегу Ингульца жили братья бабушки. Старший, Василий Васильевич, имел поместье напротив; надо было переплыть на лодке – и очутишься на его земле. Другой брат, Андрей Васильевич, находился в пяти верстах, тоже на самом берегу Ингульца. Третий брат, Виктор Васильевич, оказался в таком же положении, как бабушка. Он жил поодаль от Ингульца, на другой стороне, и никакой руды у него не оказалось, а семья была тоже многочисленная. Вся молодежь собиралась чаще всего у Василия Васильевича в Латовке, имение его называлось так же, как и станция. Жена его, Юлия Михайловна, любила собирать молодежь и устраивать вечеринки. Кроме того, у них, как у моего отца, всегда гостили знакомые из городов. У Василия Васильевича были сын и дочь. Сын, женившись рано, также рано овдовел; дочь была замужем за очень состоятельным помещиком в Харькове. Она иногда приезжала гостить к родителям без мужа, который слыл за чудака и был нелюдим.

Александра Васильевна, тетя Саша, мне очень понравилась. Она сразу же меня пригласила к себе в Харьков, по пути в Питер. Она была красивая, стройная брюнетка, смуглая, и во всем ее облике было что то цыганское, бесшабашное. В то лето у них гостила девица Маня. Она была круглая сирота, воспитывалась в Одессе у теток. Юлия Михайловна, знавшая одну из ее теток, очень ей покровительствовала. Маня была очень милая, веселая девушка, но также очень скромная, даже застенчивая.

Дети встретили нас шумно и радостно; игрушки пришлись по вкусу. Меня удивили роскошь и уют квартиры. Отец, видимо, приложил много усилий; он всегда любил сам все организовывать. Надо отдать справедливость – у него было много вкуса к хорошей меблировке, все было сделано на заказ, был полный комфорт. Квартира находилась на Херсонской улице, рядом с театром Сибирякова, где обычно выступали опереточные артисты, приезжавшие на гастроли из Петербурга или Москвы.

Весна в Одессе, так же как и осень, самое лучшее время. Веселая, нарядная публика разгуливает всюду. На каждом шагу девочки предлагают цветы, набережная – самое лучшее место для отдыха. Там, напротив «Лондонской» гостиницы, выставлены бесчисленные столики. Приятно сидеть, освежаясь каким нибудь напитком, любоваться красотой безбрежного моря, усеянного белыми парусниками и большими пароходами на якорях. Пестрая разнообразная толпа, начиная с морских форм, в белое одетых дам, малороссийских нарядов. Парни с гармонями, играющие на ходу, девушки в монистах, безостановочно лузгающие семечки, старые цыганки в ярких платках с бахромой, пристающие ко всем с гаданием, – все это создавало картину кипучей южной жизни.

Мы с Клеопатрой Михайловной зачастили туда и обо многом говорили, я не боялась с ней откровенничать. Она была очень довольна, что я собралась к моим близким, главное, что я не буду вечно сталкиваться с отцом и Улей. На нее она мне тоже пожаловалась. Ее вечное вмешательство во все дела, совершенно ее не касающиеся, влияние на отца – все это было ей неприятно. Я вспомнила слова тети Саши перед смертью, как она не одобряла водворение в нашу семью этой девочки, невоспитанной и с характером интриганки.

Незадолго до моего отъезда произошло событие, смешное, но характерное для нашего быта. У родителей были две прислуги, хорошенькие молоденькие девицы, сестры. Одна из них занималась кухней, другая квартирой. У детей была гувернантка немка, калужская няня вернулась к себе из за болезни матери. Дети уже свободно объяснялись по немецки. Клеопатра Михайловна сама занималась с ними по французски.

Услышав как то звонок в прихожей, я вышла и открыла дверь. К моему большому изумлению, я увидела нашу Дуню, в ярком платке, с огромным мешком. Она вошла как ни в чем не бывало, все такая же веселая и шумная. Вышедший на шум отец нахмурился и спросил ее, чего она явилась. Ведь он давно предупредил, чтобы ноги ее у нас не было. «Где же твой кавалер»? – строго спросил он. Дуня пожала плечами и отчетливо ответила: «На що вин мени сдався, цый смердыло». Что по русски обозначало: «На что мне эта вонючка». «О це я приихала», – прибавила она категорически.

После длинных перепалок Дуня все же оказалась в кухне, и помещение ей тоже нашлось. Отец сказал: «Ну уж раз явилась, пусть устраивается с сестрами как хочет». У сестер были отдельные комнаты, но старшая Соня решила поселиться с Дуней, так как не ладила с сестрой, они вечно ссорились. Конечно, водворение Дуни многое переменило, питаться мы стали безукоризненно, но и шуму тоже прибавилось. Появились по вечерам полицейские, матросы с гармошками, благо кухня была очень просторная. По воскресеньям веселье шло вовсю, но зато ухажеры охотно приходили натирать полы и трясти большие ковры во дворе.

Клеопатра Михайловна смеялась, но в душе она была довольна, так как Дуня, опытная во всех хозяйственных делах, была полезнейшим человеком. Она попробовала заметить отцу, что, быть может, следует отправить одну из сестер домой, но он ей на это ответил, что в такой большой квартире всем работа найдется и так как впоследствии предполагалось возвращение в Петербург, то лучше сохранить обеих сестер, так как Луня туда ни за что не поедет.

Клеопатра Михайловна была необыкновенно добрая женщина, на все она улыбалась, если что нибудь было не так сделано или побита посуда, она махала рукой и спокойно выражала надежду, что это не повторится.

Вернулась я домой с тяжелым чувством потери чего то близкого и привычного. Клеопатра Михайловна предложила мне поехать в Гостиный Двор, где купили мне приличный костюм, блузки, обувь и всякие необходимые мелочи. Во время нашей поездки она мне сказала: «Ты знаешь, отец получил письмо от твоего дедушки. Они просят, чтобы ты поехала погостить у них на лето, ведь они так давно тебя не видели». Это известие меня обрадовало, я спросила, согласен ли отец. «Он молчит, но я думаю, что он согласится», – уклончиво ответила она.

На другой день, как полагалось, я отправилась с визитом к графине Кайзерлинг. Там уже были мои одноклассницы: Ксеня Ниценко, Нюра Файвишевич, Вера Алексеева; после пришли еще другие. Графиня угощала нас традиционным чаем, с обилием всяких пирожных, и делала всевозможные наставления на предстоящую жизнь. Она очень одобрила поездку на юг к родителям моей покойной матери. «Если захочешь вернуться в класс пепиньерок, мы тебя с радостью примем», – сказала она в заключение. Мы все расстались с ней тепло и душевно, вышли все вместе. Дон Педро открыл нам двери с последним приветствием.

Нюра Файвишевич жила недалеко от Литейного, мы решили с ней пройтись пешком. Это было очень добродушное существо, она всегда со всеми была ласкова и дружила со всем классом. Нюра была довольно полная девушка, с многочисленными веснушками на бледном лице. Ее каштановые волосы завивались, она была миловидна, но в ее наружности было много еврейского, что было странно, так как еще ее прадед, отличившийся во время войны с Наполеоном, получил чин офицера, личное дворянство и крестился. Все его сыновья женились на русских. Мать Нюры была русская, из очень старинной дворянской семьи, да и отец, пожилой генерал, вовсе ничего еврейского не имел. У Нюры было несколько братьев, все блестящие офицеры, она была самая младшая. Но не зря говорят, что еврейская кровь очень сильная; на ней отозвалось это очень ярко.

С нетерпением ждала я вечернего чая, чтобы завести разговор насчет моей поездки к дедушке. Клеопатра Михайловна советовала мне это сделать за столом. «Тебя зовут на каникулы твой дед и бабка, – заявил отец. – Ты поступишь как хочешь; мы все будем проводить лето в Галиевке, там уже все готово к нашему приезду». Сдерживая радостный возглас, я сказала, что очень хочу к ним поехать, давно их не видела и очень хочу познакомиться с семьей дяди Ахиллеса, он ведь мой опекун. «Ну и отлично, – ответил отец. – Можешь готовиться к отъезду, вместе поедем в Одессу, оттуда ты отправишься к ним, а осенью вернешься к нам», – прибавил он уже примирительным тоном.

Началась беготня по магазинам. Мне надо было накупить игрушек Геле и Сереже, а также девочкам дяди Ахиллеса. Отец щедро меня наградил деньгами за благополучное окончание института. В Петербурге всего было вдоволь. Гостиный Двор блистал своими товарами. На Невском было столько красивых, нарядных магазинов, что я впадала в затруднение, тратила массу времени на поиски, хотя выбор был очень большой. Несмотря на то что был только конец мая, жара уже началась. Мы часто ездили на острова, где зрелище было совершенно волшебное. Белые ночи пленяли своей волшебной красотой. Тогда и спать не хотелось, тянуло на природу, которая вся тонула в этой голубоватой мгле.

Однако надо было ехать в Одессу, где нас ждали маленькие дети и Уля. Выехали рано утром; по старой традиции посидели, перекрестились и отправились на вокзал. До самой Москвы поезд нас мчал среди густого, непроходимого леса, даже темно было в вагонах. После Москвы лес начинал редеть. Проехав Харьков, мы видели украинские деревушки, жиденькие леса, реки, а когда миновали Синельниково, нашим взорам представилась совершенно гладкая степь; это было родное зрелище.